Музыка, с которой меня познакомил Энштейн

Отправлено 2 сент. 2010 г., 8:36 пользователем Veronica R   [ обновлено 5 окт. 2010 г., 23:38 ]

Когда я был очень молод и находился только в начале своего пути, меня пригласили отобедать дома у одного выдающегося филантропа Нью-Йорка. И вдруг моим глазам предстали два обескураживающих зрелища: обслуживающий персонал расставлял небольшие позолоченные стулья в длинные аккуратные ряды, а передо мной к стене были прислонены музыкальные инструменты. И я сделал то, что и всегда делал, если попадал на вечер музыки: я изобразил на лице выражение, как мне казалось, понимающего ценителя, отключил свои уши от внешнего мира и погрузился в собственные мысли, не имеющие ни малейшего отношения к происходящему. Спустя некоторое время, осознав, что окружающие меня люди аплодируют, я услышал мягкий, но удивительно проникновенный голос справа от себя: “Вы любите Баха?” - спросил голос.

Я знал о Бахе не больше, чем о ядерном делении. Но зато я хорошо знал одно из самых известных лиц мира со знаменитой копной небрежных седых волос и вечно зажатой трубкой в зубах. Рядом со мной сидел Альберт Эйнштейн.

“Ну...,” - сказал я, чувствуя неловкость, и замялся. Мне задали обычный вопрос. Все, что я вынужден был сделать - выдать такой же обычный ответ. Но в удивительных глазах моего соседа читалось, что их обладатель не просто формально выполнял обязанности по соблюдению элементарной вежливости. Независимо от того, какое значение я сам вкладывал в этот вербальный обмен, для этого человека его роль в этом процессе значила очень многое. Помимо всего прочего, я чувствовал, что этот человек - это тот, кому невозможно солгать, даже в мелочах.

“Я ничего не знаю о Бахе,” - сказал я, чувствуя неловкость. “Я никогда не слушал ничего из его музыки.”

На подвижном лице Эйнштейна отразилось растерянное изумление: “Вы никогда не слушали Баха?” В его устах это прозвучало так, как если бы я сказал, что никогда не принимал ванну.  “Не то, чтобы я не хочу полюбить Баха,” - я поспешил ответить, - “просто я абсолютно лишен слуха или почти абсолютно, и я никогда по настоящему не слушал чью-либо музыку.” На лице старика отобразилась заинтересованность. “Будьте добры,” - он сказал отрывисто, - “пойдемте со мной?”

Он поднялся и взял меня за руку. Наш выход сопровождался усиливающимся шепотом удивленных людей, теряющихся в домыслах. Эйнштейн не обращал на это никакого внимания. Он решительно повел меня вверх по лестнице в рабочий кабинет, обставленный рядами книг, провел меня внутрь и захлопнул дверь.

“А теперь,” - сказал он с неширокой обеспокоенной улыбкой, - “расскажите мне, пожалуйста, как долго вы испытываете такие чувства по отношению к музыке?”

“Всю жизнь,” - сказал я, чувствуя себя ужасно. - “Мне бы хотелось, чтобы вы вернулись вниз и послушали концерт, Доктор Эйнштейн. Тот факт, что мне это не доставляет удовольствия, не имеет какого-либо значения”.

Он тряхнул своей головой и нахмурился, как будто бы я изрек нечто неуместное. “Скажите, пожалуйста,” - он сказал, - “а есть ли хоть какой-нибудь вид музыки, которая вам нравится?”

“Ну...,” - я ответил, - “мне нравятся песни со словами и такие виды музыки, где я бы мог проследить мелодию”.

Он улыбнулся и кивнул, похоже, с удовлетворением. “Может, приведете пример?”

“Ну,” - я отважился, - “почти все из Бинг Кросби.” Он снова живо кивнул. “Хорошо!”  Он подошел к углу комнаты, открыл патефон и начал доставать пластинки. Я наблюдал за ним с чувством тревоги. Наконец его лицо просияло. “Вот!” - сказал он.

Он поставил пластинку, и через мгновение кабинет наполнился расслабляющими, мелодичными напевами Бинга Кросби “When the Blue of the Night Meets the Gold of the Day” (Когда синева ночи встретится с золотом дня). Эйнштейн радостно мне улыбался и отсчитывал время, держа рукоятку трубки. После трех или четырех фраз он остановил патефон.
“А теперь,” - сказал он, - “скажите мне, пожалуйста, что вы только что услышали?”
 
В качестве ответа проще всего было пропеть строчки из песни. И я это сделал, отчаянно пытаясь следовать мелодии и не фальшивить. Выражение на лице Эйнштейна было сравнимо с восходом солнца. “Вот видите!” - он крикнул в восторге после того, как я закончил, - “У вас есть слух!”

Я пролепетал нечто о том, что это была одна из моих самых любимых песен, причем, такая, которую я слышал сотни раз, и это в действительности ничего не доказывало. “Ерунда!” - сказал Эйнштейн. “Это доказывает все! Вы помните свой первый урок арифметики в школе? Представьте, что при самом первом вашем контакте с числами ваш учитель поручил бы вам решить задачу, скажем, на деление в столбик или с дробями. Вы бы смогли это сделать?”

“Конечно, нет.”

“Вот именно!” - Эйнштейн очертил победную волну своей трубкой, - “Это было бы невозможно, а вашей реакцией была бы паника. И вы бы заблокировали свой мозг для деления в столбик и дробей. В итоге из-за единственной маленькой ошибки вашего учителя, возможно, всю свою жизнь вы бы отрицали все прелести деления в столбик и дробей”.

Движения трубки вверх и вниз создали новую волну. “Но в ваш первый день вряд ли какой учитель может быть столь глуп. Он бы начал с обучения вас элементарным вещам, а только после того, как вы освоите навыки по решению простейших задач, он бы подвел вас к делению в столбик и дробям.”
 
"То же относится и к музыке," - Эйнштейн взял пластинку Бинга Кросби, - "эта незатейливая, завораживающая песенка подобна простым операциям сложения или вычитания. Вы это уже освоили. А теперь пора переходить к более сложным вещам". Он нашел другую пластинку и поставил ее. Комнату наполнил золотой голос Джона МакКормака, исполнявший песню “The Trumpeter” (Трубач). После нескольких строк Эйнштейн остановил пластинку. “Итак!” - сказал он. “Спойте мне, пожалуйста, услышанное”.

Я сделал это, подключив изрядную долю самосознания, правда невероятно для себя аккуратно. Эйнштейн глядел на меня с таким выражением лица, которое я видел только один раз в жизни: у моего отца, когда тот слушал мое выступление с прощальной речью по окончании школы.

"Отлично!" - отметил Эйнштейн, когда я закончил, - “Чудесно! А теперь вот это!”

“Это” оказалось пением Карузо, а именно абсолютно не узнаваемым мной фрагментом из “Cavalleria Rusticana” (Кавалерия Рустикана). Тем не менее, я умудрился воспроизвести нечто приближенное к звукам, издаваемым знаменитым тенором. Эйнштейн засиял в знак одобрения.

За Карузо последовали по меньшей мере дюжина других певцов. Я не мог отделаться от трепета все время, пока этот великий человек, в чье общество я попал по воле случая, был полностью погружен в наше занятие, как будто я - это было то единственное, что его интересовало.

Наконец мы подошли к записям музыки без слов, которые мне было велено воспроизвести мычанием. Когда я дошел до высокой ноты, рот Эйнштейна открылся, а его голова отклонилась, как будто помогая мне сделать то, что казалось недостижимым. Очевидно, что я был довольно близок к успеху, поскольку внезапно Эйнштейн выключил патефон.

“А теперь, молодой человек,” - он сказал, взяв меня под руку, - “мы готовы к Баху!”

Когда мы вернулись на свои места в гостиной, музыканты настраивались на новый этап. Эйнштейн улыбнулся и обнадеживающе похлопал меня по коленке. “Просто разрешите себе послушать,” - прошептал он, - “ и это все.”

На самом деле, конечно же, это было не все. Без каких-либо усилий он только что выложился для абсолютно незнакомого человека, а я бы никогда не услышал, как это было той ночью впервые в моей жизни, “Sheep May Safely Graze” (Овцы могут спокойно пастись) Баха. С тех пор я слушал это произведение много раз. Не думаю, что когда-нибудь оно мне надоест. Поскольку я никогда не слушаю его в одиночестве. Я сижу рядом с невысоким, полным человеком с копной небрежных седых волос, безжизненной трубкой, зажатой между зубов, и с глазами, в которых отражаются все чудеса света, пронизанные необычайной теплотой.

Когда концерт завершился, я присоединился со своими искренними аплодисментами к другим людям. Внезапно напротив нас появилась хозяйка. “Мне жаль, Доктор Эйнштейн,” - сказала она, пронзив меня ледяным взглядом,- “что вы пропустили столь значительную часть представления.” Эйнштейн и я торопливо встали. “Мне тоже жаль,” - сказал он. - “зато мы с моим юным другом занимались величайшим делом, на которое только способен человек.”

Она выглядела удивленной. “Правда?” - сказала она. - “А что это?”

Эйнштейн улыбнулся и обхватил меня за плечо. И он произнес слова, которые могли бы быть отличной эпитафией - хотя бы для одного человека, погрязшего в бесконечных долгах:
“Раскрытие еще одной грани прекрасного”.
 
Еще статьи по теме:
Как выйти из себя с пользой | 5 способов укрепить свою силу воли | Как начать новое хобби без лишних затрат?